О`Санчес - Воспитан рыцарем

– А почему на севере всегда теплее, чем на юге?

– Кто как толкует, в книгах ясности окончательной нет. Считаю – к солнцу поближе, вернее, к тому месту, где оно чаще ходит.

У Гвоздика новая блажь: повадился охотиться на бабочек и стрекоз, ловит их с прыжка, прямо в воздухе! Добыча пока редка, да и ту он чаще выплевывает, нежели ест, но – гордится успехами безмерно…

– Весь в тебя, Лин, такой же хвастунишка.

Нет, Лин не считает хвастунами ни себя, ни Гвоздика, однако же хочется показать, на что он теперь способен. Ту же бабочку, если она недалеко порхает, в пределах плевка, он способен сшибить, но не плюясь, одним только заклинанием. Со стрекозой хуже: стрекозы сильнее, а заклинания пока еще слабы… Зато сам придумал и составил.

– Вот тяп-ляп и придумал. Потому что спешил, потому что знаний маловато. Но – неплохо для невежды, будем считать – небезнадежен, если перестанешь лениться.

Ночи утратили белесый зимний мрак и холод, налились взамен сочной весенней чернотой и пахучей свежестью лесов… И однажды заполночь, ближе к рассвету, к пещере пожаловали гости.

Остановились они перед первым двором, не входя, но Снег, Лин и Гвоздик немедленно их почуяли. Все втроем бесшумно повскакивали с лежанок… И – что теперь Снег скажет? Надо по единой команде все делать.

– Этого за холку, пусть рядом с тобой идет. Оба – за мною, отстав на полный разворот меча, в трех шагах. Соблюдать тишину, говорю только я, и только шепотом. Особой угрозы пока не чую, они как бы постучались в охранные заклятья, но не рвут их. Все понятно?

– Да.

– Не порежься об нож, пусть он побудет без ножен на поясе, Гвоздика влеки левой рукой, а фонарь неси задернутым, в правой, держись строго за спиной, как за щитом. Двинулись.

Покуда они добрались до входа в первый дворик, ночные гости сгинули без следа, оставив у дверей бешено шипящий сверток, длиною в пять локтей.

Гвоздик взвыл, забыв об осторожности, и рванулся было к свертку, но Снег не глядя погасил его прыжок, ловко поймав за ухо:

– Куда? Сейчас пинками напотчую до отвала! Уйми молодца, Лин. Плохо воспитываешь. Ты понял, почему он так бросился?

– Угу. Это ведь щура?

– Она самая. Вернее, такая же самая, потому что та – подохла давно. Но ты понял, что означает сия посылка?

– У-у, не понял.

– И я пока отказываюсь понимать, хотя тут все просто, даже и толмача не надобно. Ну-ка, Гвоздик, пробегись да обнюхай все. Щуру не трогать, изобью.

Лин подошел поближе: в полутьме, неярко освещаемой фонарем в его руке, все же хорошо было видно, что щура плотно опутана в кокон… – точно сушеными водорослями связана… С одной стороны свертка окончание хвоста едва торчит, шевелится, с другой – глаза горят… Пасть плотно стиснута, самой не разжать… Тем временем Снег и Гвоздик вили круги по местности, приглядывались и принюхивались.

– Все ясно. Мы тут с Гвоздиком распутали что к чему: нафы приходили, четыре морды, восемь ног, щуру в подарок принесли. Это… Лин, слышишь меня? Это нечто вроде извинения в мою сторону и предложения о перемирии. Никогда бы не подумал! Есть в этом нечто подозрительное. Хоть убей – не верю я ей. После всего, что… Однако, вот-вот рассвет, надобно поторопиться. Что будет с щурой на дневном свете? Лин?

– Сдохнет, наверное?

– Не наверное, точно сдохнет. В мучениях. Но мы люди не жестокие, а только справедливые, посему подарок примем, но ее мучения сократим. Руби ей башку.

– Что??? – Лин отступил в замешательстве. Да, он ненавидит нафов, Уману и щуру, едва не погубившую его и Гвоздика, и пусть это совсем другая щура, но… Все равно ненавидит, но убивать беспомощного…

– А ты что хотел, чтобы я ее обратно отпустил, жертвы не приняв? Или дал бы тебе с нею сразиться один на один? Или, может, Гвоздика против нее выпустить – пусть подерут друг друга вволю, мясных ломтиков наделают?

Лин содрогнулся:

– Я понял. А… чем?.. ножом?

– Держи меч! Э-э, да он тебе тяжеловат. Стой здесь, охраняй, я сейчас принесу что полегче…

То краткое ожидание возле связанной щуры, пока Снег ходил в пещеру, показалось Лину длиннее остальной ночи: щура шипела и свистела, вся в бессильном бешенстве, и не спускала с Лина ненавидящих глаз, она хотела убивать, она хотела только этого… и не могла… Сила ненависти ее была такова, что у Лина подкашивались ноги, и в то же время хотелось бежать куда глаза глядят! Был бы хотя бы Гвоздик рядом… но Снег опять поймал его за ухо и насильно увел с собой, в пещеру.

– Ты представляешь: этот гусь едва меня не укусил там, в оружейной! Видимо подумал, что я его запру и не покажу остального представления… Пришлось стукнуть для воспитания, но и пришлось вернуть его к нам… потому как следует уважительно относиться даже к зверям. Сиди, Гвоздик, и смирно смотри… Лин, вот сабля. Она относительно легкая, попробуй взять ее в две руки. Любишь мучить зверье?

– Нет!

– Молодец, коли так. Тогда руби голову этой твари с одного удара. Тем самым – подарок, жертву, мы примем, а вместе с ним и мирное предложение. Бей на выдохе, в удар включи не только руки, но и спину…

Целиком отделить голову от тела получилось лишь с третьего удара… Руки у Лина дрожали, его мутило. Одно дело свободную птицу с ветки ножом сшибить, а другое…

– Поташнивает?

– Угу.

– Видишь – тебе есть куда расти, в прямом и переносном смысле. А должен был с первого удара смахнуть. Я знаю, что ты не трус и не впечатлительная придворная дама, и знаю также, чем отвращение твое вызвано…

– Чем же?

– Просто сбросим в канаву… вот так… чтобы на солнышке, а не в тени. К полудню там один серый прах от нее останется, ибо их плоть прямых лучей особенно не любит… Чем – ты спрашиваешь? Тем, что мы с тобою не палачи, а палаческую работу исполнить пришлось, вот чем. Это как чистка отхожего места: противно, однако иногда – совершенно необходимо. Мужчина все должен уметь делать на этом свете. Управились, теперь пойдем досыпать, а утром я расскажу тебе, если не забудешь спросить, чем палаческие мечи отличаются от боевых…

– Нет, я точно не забуду! Они с отломанным верхом как бы, да?

– Утром, утром, все остальное утром…

Работа палача – малопочтенна, презираема даже, хотя нет ни одного более-менее крупного города в пределах Империи, в котором бы не было своего палача на жаловании. То есть в палачи идут без принуждения, вольною волей. Им платят – они выполняют необходимую для государственной власти работу, завершают исполнение приговоров, назначенных за содеянные тяжкие преступления. Им хорошо платят, но их боятся и презирают. У палача – всегда отдельное от других жилище, палач всегда носит особую одежду, чтобы издалека было видно – палач идет. И орудие ремесла его – особое: меч его – не такой меч, как другие, топор его – не похож на иные топоры. Топор и плаха – для особо важных, торжественных случаев: почти всегда казнь с участием топора проходит в имперской столице, в Океании. А мечом – просто казнят, исполняют обыденную волю правосудия. Меч палача – рубит, сечет, но не колет, потому как не умеет этого.